Апартеид в отдельно взятой Украине

Украина все больше скатывается к жесткой сегрегации внутри общества. Богатые — бедные. Это уже никого не удивляет, хотя именно этот принцип и есть тот самый сегрегатор, который все дальше и дальше разделяет и отделяет нацию друг от друга.  Современный украинский социум сам культивирует сегрегацию по жесткому принципу «свой-чужой», «свидомый-исконник», «хохол-москаль», «богатый-бедный». Семантические пары можно продолжать до бесконечности. Скоро эти «элиты» не захотят себя отождествлять с той «низшей» Украиной и недо-украинцами, которые стоят ниже по социальной лестнице. Элита не станет таковой без желания низов подставить под нее свою спину. 
Смысл один: разные и не для одной цели. Служить и управлять, подчиняться и повелевать. Эксплуатировать и быть эксплуататором. Как у Головко в романе «Бурьян» — были братья одного рода, да разного класса. Самое страшное и тупиковое — нет ротации, все варится в одном соку и вырождается.

Вырастает целое поколение «тепличных быдлит», которые никогда не гоняли во дворе мяч с пацанвой в общем запале. Никогда не играли «в войнушку» во двор с теми, чьи родители стоят у станка, работают простыми трудягами, протирают в офисах штаны и считают себя белыми воротничками. Никогда не дрались по-мужски, без папиковских связей и подвязок во власти со своими сверстниками и не учились жизни. Украинские дети с детства приучаются жить в режиме апартеида. Пусть даже не того, с которым боролся в ЮАР Нельсон Мандела.Дети разучились расти и существовать в одном обществе. Их не учат быть одним целым — этносом, нацией, украинскими гражданами.

Никогда ребенок, которого возят на джипе в элитную школу с месячной оплатой за обучение в 2 зарплаты матери соседского мальчугана, с которым он уже общается с позиции «главный-холоп» не будет жить в понимании с этим самым соседским пареньком. Между ними разрастается социальная пропасть. Бедный никогда не попросит, а лишь отберет у богатого. Богатый никогда не протянет безвозмездно руку помощи бедному, лишь только с выгодой для себя (пиара, меценатства, приумножения капитала).

Современные дети квази-общества «Украина» не ходят в одну школу (началось все с садика), они не тусуются в одних сферах, у них разные возможности провести досуг. Они не будут встречаться с девушками одного круга. Они не будут учиться в одинаковых ВУЗах, получать одинакового уровня медицинское обслуживание. Они не получат одинаковый шанс начать карьеру, они не будут никогда вместе строить Украину. Они даже в мир иной уйдут по-разному: кто-то по-бюджетному, в плохо сколоченном гробу и с дешевыми венками, кто-то в гробе из орехового шпона.

В этом вся трагедия. Они — разные. Они уже сегрегированы существующей системой и извращенным украинским социумом, который бурьяном вырос на обломках общества «украинцев советских». Это — пропасть, два разных мира. У них — вечный антагонизм. У них — нет одного видения Украины.

Украинцы разделены уже самого рождения (в нынешнем обществе). Деление — как касты в Индии. Переход из касты в касту возможен лишь перерождением. Рожденный от родителей на рабочей окраине, пусть и мегаполиса Киева-столицы, в нынешних условиях не получит никогда то, что имеет его сверстник, родители которого входят в касту «хозяева жизни» и живут на полную катушку в центре «плохо спланированной деревни». Эти два ребенка никогда не пересекутся. Лишь один раз могут — где-то в момент напряжение, когда «верхи не могут, а низы не хотят».

Жесткое разделение поддерживается и всячески культивируется самим нашим украинским обществом. «Элитное образование», «элитное жилье», «элитные шлюхи», «элитное питание».Эпитет «элитарности» присобачивается ко всему, что надо продать и срубить на этом бабла, забывая, что элита — это лучшее нации, кость и ее генофонд. Остов, основа.

Какая же это «элита», если вчера еще торговал носками около выхода в метро, десять лет назад учился в ПТУ, а первый миллион удалось заработать на сомнительных схемах. Однако это дает пропуск в мнимое высшее общество. Высшее мнимое — потому что там все тот же «скотный двор».
Наше украинское общество глупое и тщеславное, само того не зная, проводит политику размежевания и постепенного расслоения в пределах одного социума. Даже не этноса. Скоро эти «элиты» не захотят себя отождествлять с той «низшей» Украиной и недо-украинцами, которые стоят ниже по социальной лестнице. Элита не станет таковой без желания низов подставить под нее свою спину.

Нарастание общественного напряжения и сегрегация еще даст о себе знать. Мина замедленного действия. Критическая масса нарастает. Рванет и покруче Чернобыля, только через много лет, не сразу.

ЧТО НАША ЖИЗНЬ – ИГРА

На сцене идет спектакль. Он идёт очень долго, а, может, и не очень. Потому что понятия долго и недолго – понятия относительные. Кому как. По ходу действия спектакля меняются декорации. Одна эпоха сменяет другую. Мелькают лица, судьбы. Действующих лиц очень много. Каждый играет свою роль.

Кто-то играл раньше шута, кто-то царедворца, крестьянина, воина, разбойника… Сейчас на сцене министры, парламентарии, безработные, люди различных профессий, бомжи и «новые украинцы». Периодически те или иные персонажи исчезают со сцены, появляются другие – и так до конца пьесы.

Когда наступит конец, никто не знает. Но он будет обязательно. У пьесы есть свой режиссер-постановщик, он следит за спектаклем и помогает актерам. У каждого актера своя роль, но режиссером дана полная свобода к импровизации. Каждый играет так, как захочет.

Этот спектакль называется «Жизнь», а актеры – мы с вами. Беда в том, что мы «заигрались» и забыли обо всём. Забыли о том, что наша роль не вечна и что мы тоже сойдем со сцены. Забыли о том, что наряды и роли нам даны не навсегда. С нас их когда-нибудь снимут. И каждый, независимо от той роли, которую он играл, будь он хоть императором, президентом или дворником, останется в том, в чём он и начинал свою роль на сцене, то есть голым.

По причине такой странной забывчивости на сцене происходят странные вещи. Каждый пытается обстроиться на сцене навечно, т.е. прочно и основательно. А когда из-за кулис выходит служащий и говорит, что пора убираться со сцены, это вызывает шок и панику. Несмотря на всевозможные попытки артиста продлить своё пребывание на сцене, с неё все-таки стаскивают. Почему-то остальных это не впечатляет. Хотя они все знают, в теории, что их тоже когда-то попросят за кулисы, но считают, что на практике это будет не так скоро, чтоб об этом сейчас задумываться.

Играть артисты начинают сразу же, как только появляются на подмостках. Сначала это игрушечные машины, деньги, пистолетики, кубики... Игрушки увеличиваются в размерах пропорционально увеличению роста и возраста их обладателей. Машинки становятся побольше. Домики из кубиков превращаются в коттеджи. Оружие приобретает способность убивать по-настоящему.

Удивительно то, что артисты зачастую не видят друг друга. Везде они видят только своё отражение. Что обо мне подумают, что скажут, какое я произвел впечатление, т. е. как я отразилась в том или ином человеке. Вокруг не люди, а зеркала, в которых отражается моё собственное Я. Особенно ценно, если на артисте много украшений. Он тогда начинает себя любить еще больше. У папуасов это выражается в большом количестве перьев на голове, у ученых – в званиях, у спортсменов – в медалях на шее, у людей некнижных – в большом количестве бумажных фантиков. Это ценится всеми. Их нельзя есть, ими нельзя укрыться от холода или зноя, но можно накупить много нужных и ненужных игрушек. Само обладание такой возможностью доставляет артистам большое утешение и наивно радует. Правда, когда ухудшается здоровье артиста, он вспоминает, что, может, скоро придется уходить со сцены. Он начинает больше денег ценить вещи уже более значимые – здоровье, возможность жить и дышать. Но это случается крайне редко и, как правило, перед уходом за кулисы.

Наблюдать за жизнью на этой сцене интересно. Она полна драматизма, накала страстей и самых неожиданных поворотов событий и судеб. Об этом можно много писать. Но вот что важно – очень часто, почти всегда, роль обрывается внезапно.

...Меня часто завораживает кладбище. Каждая могила хранит в себе тайну. Тайну жизни. Под каждой могилой судьба. История рождения, боли, страдания, радости, горя и... последний опыт умирания и смерти. За каждым холмиком своя история.

Странное существо человек. Почему мы так мало задумываемся о своем месте, о смысле той роли, которую мы играем, о той задаче, которую перед нами ставит та или иная роль? О той ответственности, которую она в себе несёт? Да хотя бы уж о том, что и играть эту роль нам придется не так уж долго...

Режиссер предупредил: каждая роль – только подготовка, только репетиция, только стартовая площадка. Она дана не навсегда, только на время. Все вещи на сцене – не настоящие, а только декорации, муляжи. Все это пойдёт после спектакля в печку. Настоящим может быть только то, что вечно…

И задача каждого не в том, чтобы просидеть как можно дольше на сцене, не в том, чтобы устраиваться там основательно. И не в том, чтобы собрать как можно больше фантиков, на которые можно купить так много новых интересных игрушек. Вовсе нет – дело в другом. Роль чему-то должна нас научить, к чему-то подготовить. Дать возможность развиться чему-то такому, что даст возможность полноценно жить в вечности. Жизнь от роли отличается тем, что жизнь никогда не закончится, а роль имеет свой конец. Но от сыгранной роли прямо зависит качество будущей жизни.

Если бы мы вдумались в это серьезно и основательно, то с какой бережностью и трепетом жили бы на этой временной сцене. Как бы ценили каждый день! Как вдумчиво, ответственно относились ко всему, что происходит с нами, к каждому нашему слову, мысли, чувству. Ведь за каждое слово мы будем судимы. Ведь каждое мгновение пережитого опыта определяет нашу вечную настоящую участь.

Но мы почему-то живем как в тумане…